Бес уныния

Акедия: синдром потери смысла

Среди множества определений тоски и меланхолии есть одно особенное. История акедии («уныния») начинается ещё у византийских монахов, но в современности обретает новое значение и актуальность.

В 1916 году профессор Бертран Рассел переживал не лучшие времена. Продолжалась война, будущее вселяло страх, оставаться пацифистом становилось всё труднее, а научные занятия выглядели бессмысленными. Позднее в своей «Автобиографии» он признаётся: «Временами на меня находили припадки такого отчаяния, что я целыми днями непо­движно сидел в кресле, изредка почитывая Екклесиаста».

Многие учёные со временем теряют интерес к своему делу. Иногда это происходит потому, что научная работа не приносит тех выгод, которые ценятся обществом — богатства, признания, славы. Интеллектуальная карьера требует монотонной работы и сосредоточенности. Человек, решивший пойти в науку, лишает себя многих радостей жизни — почти как монах-еремит, ищущий духовного просветления внутри узкой кельи. Вероятно, именно в этом состоянии немощи и бессилия Бертран Рассел читал знаменитые строки Екклесиаста: «суета сует — всё суета».

Мы уже не можем объяснять состояние уныния и потери смысла жизни бесовскими наваждениями и отсутствием божественного благословения. Но акедия нам знакома, может быть, ещё лучше, чем другим поколениям. В своём эссе об акедии Олдос Хаксли писал: «Это не грех и не болезнь ипохондрии, а состояние ума, посланное нам судьбой». История преподнесла нам столько разочарований, что впасть в акедию мы имеем полное право.

Источник:
Акедия: синдром потери смысла
Среди множества определений тоски и меланхолии есть одно особенное. История акедии («уныния») начинается ещё у византийских монахов, но в современности обретает новое значение и актуальность.
http://vk.com/@litorg-akediya-sindrom-poteri-smysla

Акедия: синдром потери смысла

В 1916 году профессор Бертран Рассел переживал не лучшие времена. Продолжалась война, будущее вселяло страх, оставаться пацифистом становилось всё труднее, а научные занятия выглядели бессмысленными. Позднее в своей «Автобиографии» он признаётся: «Временами на меня находили припадки такого отчаяния, что я целыми днями непо­движно сидел в кресле, изредка почитывая Екклесиаста».

В начале XX века многие интеллектуалы вдруг вспомнили забытое слово — акедия. Так стали называть меланхолическое состояние, попадая в которое человек не видит смысла в собственных занятиях. То, что раньше вызывало жгучий интерес, представляется тусклым и никчёмным. «Нет же­ланий, кроме одного — ничего не делать. Нет устремлений, кроме стремления в небытие», — писал Рольф Лагеборг в своём описании акедии, сделанном после Первой мировой войны.

Эдвард Мунк, «Меланхолия» (1894-96 гг.)

«Бес уныния, который также называется «полуденным», тяжелее всех. [. ]. Прежде всего этот бес заставляет монаха замечать, будто солнце движется очень медленно или совсем остаётся неподвижным, и день делается словно пятидесятичасовым. Затем бес [уныния] понуждает монаха постоянно смотреть в окна и выскакивать из кельи, чтобы взглянуть на солнце и узнать, сколько ещё осталось до девяти часов, или для того, чтобы посмотреть, нет ли рядом кого из братии. Ещё этот бес внушает монаху ненависть к [избранному] месту, роду жизни и ручному труду, а также [мысль] о том, что иссякла любовь и нет никого, [кто мог бы] утешить его».

Фрагмент картины Иеронима Босха «Искушение Святого Антония» (ок. 1490 г.)

Фрагмент картины Эмиля Ваутерса «Учёный за столом» (1865-1867 гг.)

Меланхолию часто связывали с умственным переутомлением и даже называли «болезнью учёности». Считалось, что учёные и мыслители из-за чрезмерных занятий подвержены упадку духа и телесной слабости; особенно этого следовало опасаться математикам, физикам и врачам. Карл Линней по этому поводу писал: «когда духовный свет сосредоточивается в мозге, всё остальное пребывает в темноте».

«. на­ходясь в академических кругах среди людей с высоким уровнем интеллекта, человек очень быстро осознает и вы­нужден признать — перед лицом своей совести и перед лицом окружающих — неполноту собственных знаний. Отсюда рукой подать до невротических синдромов раз­ного рода».

В статье «Научная акедия», опубликованной в 1967 году в одном из американских социологических журналов, Ханс Зеттерберг описывает другие причины чувства пустоты и неуверенности в себе, которое поджидает многих учёных. Акедию вызывает излишняя специализация, сконцентрированность на своём предмете исследования. На это жаловался, в частности, Чарльз Дарвин: «Моё со­знание уподобилось механизму, производящему закономерности из частных фактов, при этом пострадала часть мозга, которая отвечает за восприятие прекрасного».

Кадр из к/ф «Голубь сидел на ветке, размышляя о бытии» (2014 г.)

Источник:
Акедия: синдром потери смысла
Акедия: синдром потери смысла: Наука будущего  В 1916 году профессор Бертран Рассел переживал не лучшие времена. Продолжалась война, будущее вселяло страх, оставаться пацифистом становилось всё труднее, а научные занятия выглядели бессмысленными. Позднее в своей «Автобиографии»
http://newsland.com/community/603/content/akediia-sindrom-poteri-smysla/6412442

Блог Виктора Вольского

Скука как движущая сила истории

В марте 1968 года французский министр по делам молодежи и спорта посетил университет Нантерра. Кампус бурлил – студенты требовали покончить с сегрегацией по признаку пола в общежитиях. “Если у вас проблемы с женщинами, советую принимать холодный душ”, – назидательно сказал министр предводителю возмущенного молодежного коллектива Даниэлю Кон-Бендиту.

Спустя несколько недель грянуло студенческое восстание, которое вошло в историю под названием ”Красный май”. В Латинском квартале Парижа молодежь начала возводить баррикады и выламывать из мостовой булыжники – “оружие пролетариата”. Запылало подожженное здание Парижской биржи. Стены зданий украсились лозунгами, поражавшими своей абсурдной высокопарностью: “Вся власть воображению!”, “Запрещено запрещать!”, “Будь реалистом – мечтай о невозможном”!

В дни восстания на улицах французской столицы царила карнавальная атмосфера. Модно одетые участники событий, за редкими исключениями отпрыски состоятельных семей (в те годы высшее образование все еще было уделом элиты), маршировали по бульварам, рисуясь перед толпами восхищенных зрителей и позируя перед объективами фотокорреспондентов в качестве жертв чудовищного насилия (один из их лозунгов гласил: “Все мы – немецкие евреи!” – прозрачный намек на то, что раздельные общежития сродни газовым камерам Освенцима).

Внимательному наблюдателю было очевидно, что парижская молодежь просто воспользовалась предлогом, чтобы побеситься, на время сбросить с себя путы буржуазных условностей и предрассудков, поиграть в “революционный пролетариат”. А почему нет, если светит ласковое солнышко, тепло, девушки смотрят на новоявленных “борцов с несправедливостью” как на героев, передовое общественное мнение горячо их поддерживает – дешево и сердито!

Все, кому когда-либо доводилось принимать участие в уличных беспорядках, в один голос свидетельствуют, как приятно на время освободиться от оков общественных приличий и утолить варварскую жажду разрушения. Словно в каждом из нас живет дикий зверь, который только и ждет случая, чтобы вырваться из клетки цивилизации и дать волю своим первобытным инстинктам.

В описаниях студенческих революций, прокатившихся в 1968 году по многим странам Запада, приводятся самые разные объяснения волнений. Однако то были фактически лишь предлоги, а не истинные, глубинные причины. (Американские студенты, например, поднялись на борьбу против бедности и неравенства в самый разгар кампании за построение “Великого общества”, когда администрация Линдона Джонсона бросила беспрецедентные средства именно на ликвидацию бедности.) При всех их различиях, продиктованных национальной спецификой, молодежные бунты объединяла, вероятно, их главная пружина –скука. Обыкновенная скука, которую древние христианские вероучители называли “бесом уныния”.

Скуку явно недооценивают как одну из наиболее мощных движущих сил истории. В сочетании с давлением среды, жаждой власти и обогащения и прочими приземленными и весьма несимпатичными чертами человеческого характера, скука в потенциале обладает такой разрушительной силой, что при благоприятных условиях с легкостью опрокидывает самые устойчивые политические и религиозные верования, сокрушая целые империи.

Как указывал философ Роберт Несбит, во всем животном мире чувство скуки и пресыщенности знакомо только человеку, который при этом должен еще обладать определенным уровнем интеллектуального развития и минимальной тонкостью душевной организации. Идиот не знает скуки, как не ведает ее и крестьянин, с утра до ночи занятый тяжелым, монотонным трудом: праздность, невыносимая для интеллектуала, для него не более чем редкий желанный отдых.

Скуку можно с полным основанием рассматривать как порождение прогресса, как цену, которую мы платим за успех в борьбе за жизнь. Изобретатель голографии лауреат Нобелевской премии Денис Габор высказал мысль, что центральная нервная система человека развивалась на протяжении миллионов лет, когда повышенная бдительность и агрессивность, постоянная алертность, немедленная готовность броситься с бой или кинуться в бегство были залогом выживания. Нетрудно предположить, что эти черты образуют самый древний и устойчивый пласт человеческой психики.

Цивилизованное общество возникло немногим более пяти тысяч лет назад. С точки зрения биологии за такой ничтожный отрезок времени не приходится ожидать сколько-нибудь существенных органических изменений. Из этого следует, что достижения цивилизации – отсутствие угрозы со стороны хищников-людоедов, сравнительное изобилие пищи, масса досуга – воспринимаются человеческой психикой как нечто абсолютно чуждое и травмируют ее. Совокупность негативных реакций на новые условия, не вписывающиеся в долгую эволюцию нашей нервной системы, находит выражение в виде чувства скуки.

Проще говоря, человек не создан для сытого досуга, безделье для него невыносимо. Мудрый Сэмюел Джонсон после черного греха зависти более всего на свете страшился скуки, которую он называл “пустотой существования” – психический недуг, при котором все в жизни кажется бессмысленным и ненужным. Автор первого словаря английского языка высказывал догадку, что египетские пирамиды были всего лишь монументальными памятниками королевской скуке, возводившимися с единственной целью – заполнить пустоту существования пресыщенных фараонов.

Простые люди представляют себе рай как сытое безделье, что-то вроде ленивых досугов гоголевского Пацюка, у которого вареники сами окунаются в сметану и лезут в рот – только успевай разевать. Но только невыносимой скукой веет от одной мысли о райских кущах в представлении многих верующих-христиан: сиди смебе на облаке, облаченный в белый хитон, и перебирай струны арфы – и так целую вечность.

От такой перспективы – хоть головой в петлю. Недалеко ушло и мусульманское представление о загробном мире – разве что ярких красок немного побольше (как и следует ожидать от создателей сказок «Тысячи и одной ночи»), но суть та же. Шопенгауэр был убежден, что любая утопия обречена на гибель, ибо в ней таится фатальный изъян – смертельная скука.

Любопытно отметить, что за скуку приходиться платить творческим бесплодием. Периодам благополучной, мирной и сытой жизни соответствуют белые пятна на карте истории искусства. Творческий взлет, по-видимому, является побочным продуктом наивысшего напряжения всех сил нации в борьбе за место под солнцем или за самое жизнь.

Голландия на протяжении всего XVII столетия вела непрерывные войны с ведущими европейскими державами своего времени – Испанией, Англией и Францией, да к тому же происходившие на фоне регулярных наводнений. И именно то время, когда на карте стояло само существование маленькой страны, ознаменовалось невиданным расцветом голландской живописи. Но вот отправился в мир иной Людовик XIV, Голландию оставили в покое, она отошла на задворки большой европейской политики, погрузилась в сытую, благополучную спячку, и ее творческий потенциал быстро сошел на нет.

В знаменитом монологе из фильма “Третий человек” Гарри Лайм (которого играл Орсон Уэллс), воспел насилие как неотъемлемое условие психического здоровья и творческого подъема: “В Италии тридцатилетний период владычества семьи Борджиа проходил под знаком войн, террора, политических убийств, беспрерывного кровопролития, но именно то время породило Микеланджело, Леонардо да Винчи, расцвет эпохи Возрождения. А вот в Швейцарии царила братская любовь, 500 лет демократии и мира, и что же она дала миру? Часы с кукушкой!”

О всесилии скуки и способах борьбы с ней размышляли в своих дневниках, мемуарах и автобиографиях многие выдающиеся умы – от Светония и Петрония до герцога Сен-Симона и маркиза де Сада. Предлагавшийся ими набор средств преодоления этой напасти широк и разнообразен: война и революция, путешествия и дезертирство, убийство и акты садистской жестокости, самоубийство и порнография, алкоголь и наркотики…

Испокон веков традиционным лекарством от скуки была война. Древний Рим постоянно воевал, в том числе и чтобы занять делом свои железные легионы. Длительные мирные паузы плохо действовали на легионеров, они начинали томиться бездельем, воинская дисциплина падала, и защитники отечества начинали пошаливать к вящему горю окрестного гражданского населения.

Император Адриан затеял гигантский, рассчитанный на много лет проект строительства стены, отгородившей римскую колонию Британию от набегов с севера диких пиктов, в немалой степени чтобы заполнить досуг своих легионов (в римской армии не было специализированного стройбата, строительные функции в принудительном порядке выполняли все легионеры).

В средневековой Европе пуще всего боялись самодеятельности рыцарей, дуревших от безделья в периоды затишья. Немного помогали разрядить скуку многочисленные церковные праздники и карнавалы, но ничто не могло сравниться в этом отношении с крестовыми походами. Можно себе представить, с каким облегчением крестьяне и городские бюргеры провожали знатных господ в Святую землю отвоевывать Гроб Господень – “Дай тебе, Боже, что нам негоже”!

Победоносное окончание многовековой испанской Реконкисты породило новую, потенциально взрывоопасную проблему: как интегрировать в гражданское общество профессиональных воинов, умевших только орудовать мечом. К счастью, Колумб очень своевременно открыл Америку, и одолевшее мавров буйное воинство, к большой радости своих мирных соотечественников, хлынуло в Новый Свет завоевывать новые земли для испанской короны, грабить туземцев и обращать их в истинную веру.

Европейцы искали избавления от сплина на полях сражений не только в Средние века. Скука принадлежит к имманентным свойствам человеческой психики, и средства ее преодоления не изменились с глубокой древности. “Зажрались”, “С жиру бесятся”, “Застоялись, жеребцы” – эти нелестные народные выражения точно характеризуют причины беспокойного поведения молодежи, изнывающей от скуки и безотчетной жажды развеяться, чего бы это ни стоило. Да разве только молодежи? От долгого благополучия застаивается все общество.

Очевидцы с изумлением описывают, какой душевный подъем, какое бурное ликование охватило население европейских стран, когда началась Первая мировая война. Европа, серьезно не воевавшая сто лет, истомилась от скуки и была готова на все что угодно, только чтобы разрядить психологическое напряжение, накопившееся за долгие десятилетия мира.

Другой предохранительный клапан от скуки – революция. Всем знакомо ленинское определение революционной ситуации: когда низы не хотят жить по-старому, а верхи не могут управлять по-старому. Ну, насчет низов – слишком много чести: при соответствующих обстоятельствах их нетрудно раскачать и поднять на бунт. А вот что касается верхов, тут вождь мирового пролетариата был совершенно прав. Единственно, что он не удосужился расшифровать, что это значит – “верхи не могут”. Точнее было бы сказать: верхам до смерти надоело править по-старому.

Великая французская революция была подготовлена просвещенным обществом – аристократией во главе с самим королем Людовиком XVI. Вольтер, более чем кто-либо приложивший руку к подрыву устоев монархического общества, на склоне лет видел, что обстановка во Франции зримо накаляется, и отлично представлял себе, куда ведут события. Незадолго до своей смерти в 1778 году он изрек: “Все это сделали книги”. Революция была спущена сверху, с народных масс просто сняли намордник и сказали “фас!”.

Французский прецедент был воспроизведен спустя некоторое время в России: просвещенное русское общество на протяжении десятилетий, не думая о последствиях, самозабвенно раскачивало трон и восхищенно рукоплескало террористам, обильно проливавшим кровь “прислужников” ненавистного царского режима. Итог было нетрудно предсказать (да он и был предсказан проницательными мыслителями): “русский бунт, бессмысленный и беспощадный”.

Не оспаривая важности других “источников и составных частей революции”, берусь все же утверждать, что в основе этой маниакальной ненависти ко всему сущему, этой бешеной жажды разрушения вплоть до экстатической готовности к национальному самоубийству лежала все та же скука и психологическая потребность любой ценой покончить с осточертевшим статус-кво. “Застоялись, жеребцы”!

В отсутствие войны и революции как средств преодоления скуки пышным цветом расцветают паллиативы – пьянство и наркомания. В знаменитой антиутопии Джорджа Оруэлла “1984” низы – “пролы” – глушат тоску монотонного, рабского существования джином, которым их заботливо снабжают правители. В другой прославленной антиутопии “О дивный новый мир” Олдоса Хаксли роль джина играет наркотик “Сома”, в изобилии поставлявшийся народным массам, чтобы держать их в повиновении.

В наше время ядовитые цветы скуки обильно произрастают на ниве социальной политики. “Прогрессивные” инициативы, продиктованные самыми добрыми побуждениями, неизменно приводят к пагубным последствиям. Где бы “униженным и оскорбленным” ни предоставлялась возможность наслаждаться сладким ничегонеделанием в возмещение за прошлые прегрешения общества перед ними, dolce far niente почему-то не приносит им ни радости, ни утешения.

Вспоминаю, как некий истовый либерал, по профессии учитель младших классов, с горечью поведал мне о своем печальном опыте работы в индейской резервации. Поначалу, рассказывал он, индейские дети ничем не отличались от своих белых сверстников, многие из них проявляли тягу к знаниям, охотно учились, хотели все знать.

Но где-то к пятому классу в них происходила разительная и трагическая перемена. Они проникались полным равнодушием к учебному процессу, безучастно сидели с потухшими глазами на уроках, ничто их уже не интересовало. “Почему?” – трагически воскликнул бедный учитель. Я объяснил ему, что причина предельно проста: его питомцы просто достигли возраста, когда они уже знали, что дядюшка Сэм, мучаясь от сознания своей исторической вины перед индейцами, взял их на казенный кошт, и каждый месяц на адрес их семьи аккуратно приходит чек из Вашингтона. В отсутствие необходимости зарабатывать на пропитание они теряли всякий стимул к жизни.

Ошеломленный этой новой для него мыслью, либеральный педагог только и мог беспомощно пролепетать: “Хочу надеяться, что вы ошибаетесь”. Я заверил его, что я никак не могу ошибаться. Порукой тому – повальное пьянство в индейских резервациях, обитатели которых, отстраненные от борьбы за жизнь и погрязшие в унылой праздности, ищут забвения в “огненной воде”.

Точно то же самое произошло и в датской колонии Гренландии. Устыдившись своего жестокосердия, совестливые датчане посадили всех гренландских эскимосов на велфэр. “Раньше я знал, что нужно идти бить моржа или тюленя, иначе останусь голодным, – пояснил один местный житель, – а теперь мне охотиться не нужно. Так что еще делать, как не пить?” Распространенность алкоголизма среди эскимосов Гренландии оценивается в 100%!

Бурный всплеск социальной патологии в негритянских гетто Америки тоже явился прямым следствием благих намерений белых добромыслов, которые, упиваясь сознанием своего морального превосходства, решили загладить вину общества перед обитателями гетто, предоставив им возможность жить не работая, за счет общества. Немногие трезвые голоса, предупреждавшие о гибельности подобной “филантропии”, презрительно игнорировались.

“Прогрессивная” теория овладела умами в 1964 году и буквально на следующий год принесла свои отравленные плоды. На графики социальной патологии тех лет просто страшно смотреть: уже в 1965 году все статистические кривые отвесно взвились вверх. Недаром говорят, что простота хуже воровства (или по-другому: услужливый дурак опаснее врага).

Между тем теоретикам этого идиотизма полагалось бы знать, что ничего хорошего из их затеи не выйдет – и не только потому, что их предупреждали. Все это были люди образованные (или скажем так – посещавшие высшие учебные заведения), все должны были проходить историю, в которой нет недостатков примеров того, к чему приводит сытая праздность.

Например, в период расцвета Римской империи государство бесплатно кормило и развлекало четверть двухмиллионного населения Рима. Но только эти полмиллиона бездельников, не знавших, куда себя деть, почему-то не испытывали никакой благодарности по отношению к своим господам за дармовые “хлеб и зрелища”.

Наоборот, среди них неуклонно нарастало безотчетное недовольство своей судьбой, выливавшееся в ненависть к властям. Общество разлагалось, процветали всевозможные пороки, гниль проникала повсюду. Добродетели, которым Римская республика была обязана своим величием, ушли в область далеких преданий. Тщетно Тацит взывал к своим соотечественникам возродить былые ценности, стращая их призраком неминуемой гибели империи. Богатое общество обязано печься о благополучии всех своих граждан, особенно тех, кому “не повезло в жизни”, отвечали ему. Знакомо, не правда ли?

Империи редко гибнут под воздействием внешних факторов. Давление извне, как правило, составляет лишь заключительный акт драмы заката морально разложившегося общества, утратившего духовную стойкость и способность сопротивляться. Не явилась исключением в этом отношении и Римская империя.

Брожение изнывавшей от скуки римской черни, которую знаменитый английский историк Арнольд Тойнби назвал “внутренним пролетариатом”, по его мнению явилось главным фактором, приведшим к гибели великой империи. Римское общество настолько деградировало, его моральные устои были настолько подорваны, что насквозь прогнившее государство быстро пало под ударами “внешнего пролетариата” – варваров.

Американский астроном Харлоу Шепли отводил скуке почетное место в списке потенциальных причин грядущей гибели цивилизации, наряду с ядерной войной, стихийным бедствием и глобальной пандемией. Выдающийся британский мыслитель Бертран Рассел писал: “Чтобы избавить жизнь от скуки, преодолеваемой лишь бедствиями, необходимо найти способ возродить индивидуальную инициативу не только в сфере тривиальных занятий, но также в делах, на самом деле важных и значительных”.

Иными словами, спасение – в труде, созидательном труде, приносящем радость и удовлетворение. Однако насколько реальна надежда Рассела? Вектор развития современного общества направлен в сторону освобождения человека от “трудовой повинности”, увеличения доли досуга в его существовании. Этого больше всего страшился другой великий англичанин – Джон Мэйнард Кейнс.

Кейнс писал: “Если экономический вопрос будет решен, человек лишится традиционного смысла своего существования. Можно ли радоваться такому исходу? Перед тем, кто исповедает истинные ценности, в таком случае, по всей вероятности, откроются благие перспективы. Однако боюсь, что рядовой человек не сможет в считанные десятилетия избавиться от привычек и инстинктов, укоренявшихся в нем на протяжении несчетных поколений”.

Несбыточность мечтаний и желаний – источник психологических мучений. Но и ставшая явью мечта редко приносит счастье: взобравшись на вершину, к которой он так долго стремился, человек лишается цели, и им неизбежно овладевает скука. Еще безнадежнее погоня за удовольствиями. Быстро наступает пресыщение, и разочарованный бонвиван, по примеру библейского мудреца, проникается сознанием, что все “суета сует и томление духа”.

Поэтому, видимо, справедливо утверждение, что единственный способ наполнить свою жизнь смыслом заключается в том, чтобы упорно двигаться к заветной цели, черпая удовлетворение в сознании ее неотвратимого приближения, и умереть, так ее и не достигнув. Эта мысль четко выражена в эпиграмме на Петрарку: “Когда б Лауре быть женой поэта, не стал бы он всю жизнь писать сонеты”. Или более афористично: “Движение – все, цель – ничто”, как утверждал заклятый враг Ленина, немецкий правый социал-демократ Эдуард Бернштейн. Человеку, который следует этому завету, чувство скуки незнакомо, бесу уныния его никак не попутать.

Источник:
Блог Виктора Вольского
Скука как движущая сила истории В марте 1968 года французский министр по делам молодежи и спорта посетил университет Нантерра. Кампус бурлил – студенты требовали покончить с сегрегацией по признаку пола в общежитиях. “Если у вас проблемы с женщинами, советую принимать холодный душ”, – назидательно сказал министр предводителю возмущенного молодежного коллектива Даниэлю Кон-Бендиту. Спустя несколько недель…
http://viktorvolsky.wordpress.com/2013/10/31/%D0%B1%D0%B5%D1%81-%D1%83%D0%BD%D1%8B%D0%BD%D0%B8%D1%8F/

Сокровищница духовной мудрости

. Желающий отогнать уныние, должен отвергнуть всякую беседу с людьми и излишний сон и предоставить унынию измождать его тело и душу, пока оно не отойдет, видя терпение в беспрестанном упражнении о Боге, в чтении и чистой молитве. Ибо всякий враг, если видит, что он может успеть что-нибудь, то продолжает нападать, а если нет, то отходит или совершенно, или на время. Посему желающий победить врагов должен иметь во всем терпение (сщмч. Петр Дамаскин, 74, 139).

Всевозможно убегай уныния, ибо оно истребляет весь плод монаха (прп. авва Исаия, 59, 29).

Во всяком месте и деле избегай уныния и лености, чтобы не быть угнетенным силою врага (прп. авва Исаия, 59, 65).

Не предавайся унынию ни в каком труде, чтобы враг не усилил в тебе своих враждебных действий (прп. авва Исаия, 59, 209 210).

. Уныние (разленение) есть помощь злу (прп. авва Исаия, 89, 349).

Не дадим места унынию в сердце нашем, чтобы оно не сделало нас безнаследными в земле обетования (прп. авва Исаия, 89, 414).

Унывая, никто не венчается; смущаясь духом, никто не приобретает победы (свт. Василий Великий, 8, 5).

Памятование о смерти и наказаниях есть меч против беса уныния (прп. Ефрем Сирин, 30, 200).

. Из тяжкого тяжкое – уныние, особенно если имеет оно споборником неверие, ибо плоды его исполнены смертоносного яда (прп. Ефрем Сирин, 30, 201).

Предающийся унынию далек от терпения, как больной от здоровья. Посему добродетель познается не в унынии, но в терпении (прп. Ефрем Сирин, 30, 511).

К истреблению. уныния служит молитва и непрестанное размышление о Боге; размышление же поддерживается воздержанием а воздержание охраняется телесным трудом (прп. Ефрем Сирин, 31, 595).

. У злобы всегда одно и то же ухищрение – ввергать нас в уныние во время скорби, чтобы лишить упования на Господа (прп. Макарий Египетский, 67, 450).

. Дух уныния обычно нападает на праздного, о котором говорит Премудрый, что он в похотех есть ( Притч. 13, 4 ) (авва Евагрий, 89, 595).

Дух уныния отводит слезы, а дух печали подавляет молитву (авва Евагрий, 89, 611).

. Не унывай, не теряй добрых надежд, не впадай в страсть нечестивых (свт. Иоанн Златоуст, 44, 2).

Не демон причиняет уныние, но оно делает демона сильным и внушает худые помыслы (свт. Иоанн Златоуст, 44, 193).

Как воры при наступлении ночи, погасив огонь, очень легко могут и похитить имущество, и умертвить владельцев его, так теперь и демон, вместо ночи и мрака наведши уныние, старается похитить все охраняющие помыслы, чтобы, напав на душу, лишенную их и беспомощную, нанести ей бесчисленные раны (свт. Иоанн Златоуст, 44, 193).

. Тем, которые помышляют о горнем, а не о земном, должно преодолевать не только гнев и похоть, и прочие страсти, но и уныние; потому что оно может причинить нам больше зла, чем эти страсти, и с ним должно мужественно бороться тем, кто не хочет совсем погибнуть (свт. Иоанн Златоуст, 44, 197).

. Чрезмерное уныние вреднее всякого демонского действия, потому что и демон если в ком властвует, то властвует через уныние, а если уничтожишь уныние, то и от демона не потерпишь никакого вреда (свт. Иоанн Златоуст, 44, 243).

. Для христианина. должны быть только два повода к унынию – когда или сам он, или ближний его оскорбит Бога. (свт. Иоанн Златоуст, 44, 244).

. Уныние и непрестанные беспокойства могут сокрушить силу души и довести до крайнею изнеможения (свт. Иоанн Златоуст, 44, 463).

Кто питается благими надеждами, того ничто не может повергнуть в уныние (свт. Иоанн Златоуст, 45, 75).

. Чтобы не унывать нам ни в каких тяжких обстоятельствах, будем усердно внимать повествованиям Писаний (свт. Иоанн Златоуст, 45, 335–336).

Уныние есть тяжкое мучение душ, некоторая неизреченная мука и наказание, горшее всякого наказания и мучения (свт. Иоанн Златоуст, 46, 593).

. подобно смертоносному червю, касаясь не только плоти, но и самой души, оно – моль, поедающая не только кости, но и разум, постоянный палач, не ребра рассекающий, но разрушающий даже и силу души, непрерывная ночь, беспросветный мрак, буря, ураган, тайный жар, сожигающий сильнее всякою пламени, война без перемирия, болезнь, затемняющая многое из воспринимаемого зрением (свт. Иоанн Златоуст, 46, 593–594).

. Уныние тягостнее всех бедствий. оно – вершина и глава несчастий. (свт. Иоанн Златоуст, 46, 598).

. Никогда не будем унывать в скорбях и, увлекаясь своими помыслами, не будем предаваться отчаянию; но, имея большое терпение, будем питаться надеждою, зная благое о нас промышление Господа. (свт. Иоанн Златоуст, 47, 679).

Душа, пораженная скорбью и объятая облаком уныния, не в состоянии ни спокойно выслушать что-либо полезное, ни сказать (свт. Иоанн Златоуст, 55, 619).

. Облако уныния, когда становится перед нашей душой, не дозволяет свободно проходить слову, а задушает его и насильственно задерживает внутри (свт. Иоанн Златоуст, 55, 619–620).

Как корабль затопляется, когда море бушует, и волны вздымаются со всех сторон, так и душа, когда уныние отовсюду постигнет ее, скоро задыхается, если у нее нет руки, которая бы поддержала ее (свт. Иоанн Златоуст, 55, 807).

Блаженный Давид хорошо выразил весь вред этой болезни в одном стихе, говоря: воздрема душа моя от уныния ( Пс. 118, 28 ). Хорошо он сказал, что не тело, а душа собственно воздремала. Ибо истинно душа дремлет в рассуждении созерцания добродетелей и рассмотрения духовных чувств, когда будет уязвлена стрелою этой страсти (прп. Иоанн Кассиан, 56, 120–121).

. Истинный подвижник Христов, который хочет законно подвизаться подвигом для совершенства, должен поспешить выгнать из тайников своей души также и эту болезнь , и против этого злейшего духа уныния подвизаться с обеих сторон, так, чтобы сокрушенному стрелою сна, не пасть, и чтобы выгнанному из затвора монастыря, хотя бы под благовидным предлогом, не быть беглецом (прп. Иоанн Кассиан, 56, 121).

. Кого ни начнет оно одолевать с какой-либо стороны, заставит его пребывать в келье ленивым, беспечным, без всякого успеха духовного, или, выгнав отсюда, сделает потом непостоянным во всем, праздношатающимся, нерадивым ко всякому делу. (прп. Иоанн Кассиан, 56, 121).

. От уныния праздность, сонливость, безвременность, беспокойство, бродяжничество, непостоянство ума и тела, говорливость, любопытство. (прп. авва Серапион, 56, 254).

Как скоро упадешь духом, размысли, сколько благ уготовано верным, и удобно приобретается тобою духовный плод (прп. Нил Синайский, 72, 240).

. Душа, когда отовсюду окружило ее уныние, скоро бывает подавлена, если не найдет, кто простер бы к ней руку, и утешил ее (прп. Нил Синайский, 72, 361).

Хороню утвердившееся дерево не преклоняется от напора ветров, и уныние не поражает окрепшие души (прп. Нил Синайский, 90, 257).

Терпение, благодушие и любовь благодарны и в скорбях; а уныние, льготность и самолюбие радуются покойной жизни (прп. Нил Синайский, 90, 260).

. Уныние есть изнеможение души, а душа в изнеможении, не имея того, что ей свойственно по естеству, не устаивает мужественно и против искушений (прп. Нил Синайский, 90, 274).

Безводное облако уносится ветром, а не имеющий терпения ум – духом уныния (прп. Нил Синайский, 90, 274).

Как больной не выносит тяжелого бремени, так унылый не в состоянии тщательно исполнить Божии дела, ибо у того телесные силы в расстройстве, а у этого не стало сил душевных (прп. Нил Синайский, 90, 275).

Во всяком деле определи себе меру, и не оставляй его прежде, чем кончишь; также молись разумно и усиленно, – и дух уныния бежит от тебя (прп. Нил Синайский, 90, 275).

Во всяких трудах твоих да предводительствует всем мужественное терпение; тугому что против тебя всею злобою ополченным стоит уныние и, наблюдая за твоими трудами, пытает их все, – и если найдет, что какой-нибудь из них не укреплен терпением, то делает его несносно тяжелым (прп. Нил Синайский, 90, 276).

Когда во время службы Божией нападет на тебя дух уныния, то, нашептав душе, что псалмопение обременительно, усердия же к нему противоборницею выставив леность, – внушает ускорить псалмопение, чтобы дать плоти отдых, потому что она будто по какой-то причине очень утомлена (прп. Нил Синайский, 90, 276).

Когда возьмет уныние, во время ли молитв или от многообразных стужений врага, приводи на память исход и лютые мучения. Лучше, впрочем, прилепляться к Богу молитвою и упованием, чем воспоминать о внешнем, хотя бы оно было и полезное (прп. Марк Подвижник, 89, 541).

Когда душа начнет уже не похотевать красных земных вещей, тогда прокрадывается в нее большею частию некий унывный дух, который неохотно потрудиться в служении слова не допускает ее, ни твердого желания будущих благ не оставляет в ней, еще же и эту привременную жизнь представляет крайне непотребною, как не имеющую достойных дел добродетели и самое ведение уничижает, как дарованное и другим многим, или ничего особенного нам не возвещающее. Сей теплохладной и разленяющей страсти мы избежим, если в крайне тесные вставим пределы нашу мысль, держа во внимании одну память Божию; ибо только таким образом дух, востекши в свойственное ему горение, может отгнать от себя неразумное оное разленение (блж. Диадох, 91, 37).

Уныние от парения ума, а парение ума от праздности, чтения и суетных бесед, или от пресыщения чрева (прп. Исаак Сирин, 58, 143).

Во избежание уныния пусть будет у тебя небольшое дело, не возмущающее ума (прп. Исаак Сирин, 58, 145).

Уныние часто бывает одною из отраслей, одним из первых исчадий многословия. (прп. Иоанн Лествичник, 57, 102).

Уныние есть расслабление души, изнеможение ума, пренебрежение иноческого подвига, ненависть к обету, ублажатель мирских, оболгател Бога, будто Он немилосерд и нечеловеколюбив; в псалмопении оно слабо, в молитве немощно, в телесном же служении крепко, как железо, в рукоделии безленостно, в послушании лицемерно. (прп. Иоанн Лествичник, 57, 103).

Муж послушливый не знает уныния, через чувственные дела исправляя мысленные и духовные (делания) (прп. Иоанн Лествичник, 57, 103).

Общежитие противно унынию, а мужу, пребывающему в безмолвии, оно всегдашний сожитель, прежде смерти оно от него не отступит, и до кончины его на всякий день будет бороть его. Увидев келью отшельника, (уныние) улыбается и, приблизившись к нему, вселяется подле него (прп. Иоанн Лествичник, 57, 103).

Врач посещает больных поутру, а уныние находит на подвижников около полудня (прп. Иоанн Лествичник, 57, 103).

Уныние подущает к странноприимству; увещевает подавать милостыню от рукоделия; усердно побуждает посещать больных; напоминает о Том, Который сказал: болен бех, и приидосте ко Мне (ср.: Мф. 25, 36 ); увещевает посещать скорбящих и малодушествующих; и, будучи само малодушно, внушает утешать малодушных. (прп. Иоанн Лествичник, 57, 103).

Бес уныния производит трехчасовое дрожание , боль в голове, жар, боль в животе; когда же настанет девятый час, дает немного возникнуть; а когда уже и трапеза предложена, понуждает соскочить с одра; но потом, в час молитвы, снова отягощает тело; стоящих на молитве он погружает в сон, и в безвременных зеваниях похищает стихи из уст (прп. Иоанн Лествичник, 57, 103–104).

Каждая из прочих страстей упраздняется одной, какой-нибудь противной ей добродетелью; уныние же для инока есть всепоражающая смерть (прп. Иоанн Лествичник, 57, 104).

Мужественная душа воскрешает и умерший ум; уныние же и леность расточают все богатство (прп. Иоанн Лествичник, 57, 104).

Когда нет псалмопения, тогда и уныние не является; и глаза, которые закрывались от дремоты, во время правила открываются, как только оно кончилось (прп. Иоанн Лествичник, 57, 104).

Во время уныния обнаруживаются подвижники; и ничто столько венцов не доставляет иноку, как уныние (прп. Иоанн Лествичник, 57, 104).

Наблюдай и увидишь, что оно борет тех, которые стоят на ногах, склоняя их к тому, чтобы сели; а сидящих увещевает приклониться к стене; оно заставляет посмотреть в окно кельи, побуждает производить стук и топот ногами. Плачущий о себе не знает уныния (прп. Иоанн Лествичник, 57, 104).

Свяжем теперь и сего мучителя памятию о наших согрешениях; станем бить его рукоделием, повлечем его размышлением о будущих благах. (прп. Иоанн Лествичник, 57, 104).

Итак, скажи нам, о ты, нерадивый и расслабленный, кто есть зле родивший тебя? и какие твои исчадия? кто суть воюющие против тебя? и кто убийца твой? Он отвечает: «В истинных послушниках я не имею где главу подклонить; а имею дня себя место в безмолвниках, и с ними живу. Родительницы у меня многие: иногда бесчувствие души, иногда забвение небесных благ, а иногда и чрезмерность трудов. Исчадия мои, со мною пребывающие: перемены местопребываний, пренебрежение повелений отца духовного, непамятование о последнем Суде, а иногда и оставление монашеского обета. А противники мои, которые связывают меня ныне, суть псалмопение с рукоделием. Враг мой есть помышление о смерти; умерщвляет же меня молитва с твердою надеждою сподобиться вечных благ; а кто родил молитву, о том ее и спросите» (прп. Иоанн Лествичник, 57, 104–105).

Уныние происходит иногда от наслаждения, а иногда от того, что страха Божия нет в человеке (прп. Иоанн Лествичник, 57, 183).

. Матерь блуда есть объедение; уныния же матерь – тщеславие. (прп. Иоанн Лествичник, 57, 183).

Прилежная молитва есть погибель унынию; а память о последнем Суде рождает усердие (прп. Иоанн Лествичник, 57, 210).

Узнал я, что бес уныния предшествует бесу блуда и уготовляет ему путь, чтобы, крепко расслабив и погрузив в сон тело, дать возможность бесу блуда производить в безмолвствующем, как наяву, осквернения (прп. Иоанн Лествичник, 57, 226).

Если ум долго остается в утехе или печали, то скоро очень впадает в страсть уныния (авва Фалассий, 90, 295).

Не оскверняй ума твоего удержанием в себе помыслов похоти и гнева, дабы, отпадши от чистой молитвы, не впасть в дух уныния (прп. Максим Исповедник, 91, 169).

Власть демонов и страстей над человеком усиливается унынием. (свт. Игнатий Брянчанинов, 42, 406).

Трудности пути, препятствия, расслабление, уныние – все это случайности, которые приходят и отходят. На них нечего обращать внимание. Надо им противопоставлять убеждение, что цель впереди верна и что средства, кои нам даны, надежно ведут к ней. От этого все тревоги будут отходить, исполняя душу благонадежней (свт. Феофан, Затв. Вышенский, 80, 203).

На дух уныния жалуйтесь Господу и Ангелу-хранителю, и отбежит. Но всяко терпите благодушно. Состояние это есть один из крестов, которые нести неизбежно нам в продолжение жизни своей (свт. Феофан, Затв. Вышенский, 83, 139).

Источник:
Сокровищница духовной мудрости
Труд «Сокровищница духовной мудрости». Большинство творений и сочинений нашей Библиотеки можно скачать в форматах MOBI, EPUB, FB2, PDF.
http://azbyka.ru/otechnik/prochee/sokrovishnitsa-duhovnoj-mudrosti/351

(Visited 1 times, 1 visits today)

Популярные записи:


Если парень называет ласково по имени Если мужчина называет женщину по имени, о чем это может говорить?Если мужчина называет женщину по… (3)

Мужчина дева пропадает и появляется Мужчина дева пропадает и появляется9 июня 2018 г., 09:17 Ситуэйшн сложилась странным образом.В соцсети на… (3)

Романтические письма любимым Красивые эротические письма любимому мужчине - интимные посланияКрасивые эротические письма любимому мужчине - интимные послания… (3)

Что чувствует девушка когда хочет парня Безусловно, самый лучший способ понять, что женщина хочет секса - это когда она подходит и… (2)

Никогда не встречайтесь с мужчиной, который делает… Все мы хотим иметь идеальную историю любви с идеальным мужчиной. Но зачастую мы соглашаемся на… (2)

COMMENTS